Читайте также:

Ему вдруг стало стыдно:стоило ли туда идти? Там не найдешь работы. Вместо того чтобы направиться кшахтным постройкам, он взобра..

Эмиль Золя (Emile Zola)   
«Жерминаль (Пер. А. Дмитриевского)»

А я не умею. Я ночью сплю.      Голубой Бантик торопливо повел их, и они пошли по грязным переулкам,прилегающим к гавани. Из окон и дверей выглядывали негритянские рожи...

Эверс Ганс Гейнц (Ewers Hanns Heinz)   
«В стране фей»

     Август был обманут искусной подделкой, хотя взгляд имелпроницательный.   &..

Волошин Максимилиан Александрович   
«''Елеазар'', рассказ Леонида Андреева»

Другие книги автора:

«Наказ»

«Брат мой...»

«Микроскоп»

«Племянник главбуха»

«Энергичные люди»

Все книги


Поиск по библиотеке:




Ваши закладки:

Обратите внимание: для Вашего удобства на сайте функционирует уникальная система установки «закладок» в книгах. Все книги автоматически «запоминают» последнюю прочтённую Вами страницу, и при следующем посещении предлагают начать чтение именно с неё.

Живет такой парень



     Есть на Алтае тракт -- Чуйский. Красивая стремительная дорога, как след бича, стеганувшего по горам.
     Много всякой всячины рассказывается, поется, выдумы­вается о нем. Все удалые молодцы, все головорезы былых лет, все легенды -- все с Чуйского тракта.
     Села, расположенные вдоль тракта, издавна поставляли ему сперва ямщиков, затем шоферов. Он (тракт) манит к себе, соблазняет молодые души опасным ремеслом, сказка­ми, дивной красотой. Стоит разок проехать от Бийска до Ини хотя бы, заглянуть вниз с перевала Чике-таман (Чик-атаман, как зовут его шоферы) -- и жутковато станет, и снова потянет превозмочь страх и увидеть утреннюю нагую красоту гор, почувствовать кожей целебную прохладу поднебесной выси...
     И еще есть река на Алтае -- Катунь. Злая, белая от злос­ти, прыгает по камням, бьет в их холодную грудь крутой яростной волной, ревет -- рвется из гор. А то вдруг присми­реет в долине -- тихо, слышно, как утка в затоне пьет за ост­ровом. Отдыхает река. Чистая, светлая -- каждую песчинку на дне видно, каждый камешек. И тоже стоит только разок посидеть на берегу, когда солнце всходит... Красиво, очень красиво! Не расскажешь словами.
     И вот несутся они в горах рядом -- река и тракт. Когда глядишь на них, думается почему-то, что это брат и сестра, или что это -- влюбленные, или что это, наоборот, ненавидя­щие друг друга Он и Она, но за какие-то грехи тяжкие закол­дованные злой силой быть вечно вместе... Хочется очелове­чить и дорогу, и реку. Местные поэты так и делают. Но нельзя превозмочь красоту земную словами.
     Много, очень много машин на тракте. День и ночь гудят они, воют на перевалах, осторожно огибают бомы (крутые опасные повороты над кручей). И сидят за штурвалами чумазые внимательные парни. Час едут, два едут, пять часов едут... Устают смертельно. В сон вдруг поклонит. Тут уж луч­ше остановиться и поспать часок-полтора, чтоб беды не на­делать. Один другому может так рассказывать:
     -- Еду, говорит, и так спать захотел -- сил нет. И заснул. И заснул-то, наверно, на две секунды. И вижу сон: будто одним колесом повис над обрывом. Дал тормоз. Проснулся, смотрю -- правда, одним колесом повис. Сперва не испугал­ся, а вечером, дома, жутко стало...
     А зимой, бывает, заметет Симинский перевал -- по шесть, по восемь часов бьются на семи километрах, прокладывают путь себе и тем, кто следом поедет. Пять метров разгребают лопатами снег, пять -- едут, снова пять -- разгребают, пять -- едут... В одних рубахах пластаются, матерят долю шофер­скую, и красота вокруг не красота. Одно спасение -- хоро­ший мотор. И любят же они свои моторы, как души свои не любят. Во всяком случае, разговоров, хвастовства и раздумий у них больше о моторе, чем о душе.
     Я же, как сумею, хочу рассказать, какие у них хорошие, надежные души.
     Такой суровый и такой рабочий тракт не мог не продик­товать людям свои законы. Законы эти просты:
     Помоги товарищу в беде.
     Не ловчи за счет другого.
     Не трепись -- делай.
     Помяни добрым словом хорошего человека.
     Немного. Но они неумолимы. И они-то определяют ха­рактеры людей. И они определяют отношения между ними. И я выбирал героя по этому признаку. Прежде всего. И глав­ным образом.

     В хороший осенний день шли порожняком по Чуйскому тракту две машины "ГАЗ-51". Одну вел молодой парень, дру­гую -- пожилой, угрюмый с виду человек с маленькими, неожиданно добрыми глазами.
     Парень задумчиво, с привычным прищуром смотрит впе­ред -- это Пашка Колокольников. Пожилого зовут Кондрат Степанович.
     На тракте в сторонке стоит "козлик". Под "козликом" -- шофер, а рядом -- молодой еще, в полувоенном костюме, председатель колхоза Прохоров Иван Егорович.
     Надежды, что "козлик" побежит, нет. Прохоров "голоснул" одной машине, она пролетела мимо. Другая притормо­зила. Шофер откинул дверцу -- это Пашка.
     -- До Баклани подбрось.
     -- Ты один?
     -- Один.
     -- Садись.
     Прохоров крикнул своему шоферу:
     -- Прислать, что ль, кого-нибудь?!
     Шофер вылез из-под "козлика".
     -- Пришли Семена с тросом!
     Пашка с Прохоровым поехали.
     ...Летит под колеса горбатый тракт. Мелькают березки, мелькают столбики...
     -- Ты куда едешь? -- поинтересовался Прохоров.
     -- В командировку.
     -- В колхоз, что ли?
     -- Мгм. Помочь мужичкам надо.
     -- А куда?
     -- Деревня Листвянка.
     Прохоров внимательно посмотрел на Пашку, -- видно, в начальственной его голове зародилась какая-то "мысля".
     ...Летит машина по тракту. Блестит, сверкает глубинной чистотой Катунь.
     ...Прохоров и Пашка продолжают разговор.
     -- Тебя как зовут-то? -- как бы между прочим спрашива­ет Прохоров.
     -- Меня-то? -- охотно отвечает Пашка. -- Павел Егорыч.
     -- Тезки с тобой, -- идет дальше Прохоров. -- Я по батьке тоже -- Егорыч. А фамилия моя -- Прохоров.
     -- Очень приятно, -- говорит Пашка любезно. -- А я -- Колокольников.
     -- Тоже приятно.
     Машина остановилась -- перед ними целая очередь из бензовозов и лесовозов. Пашка вылез из кабины.
     -- Что там? -- спросил Прохоров.
     -- Завал. Счас рвать будут.
     Прохоров тоже вылез. Пошел за Пашкой.
     -- Поехали ко мне, Егорыч? -- неожиданно предложил он.
     -- То есть как?
     -- Так. Я в Листвянке знаю председателя и договорюсь с ним насчет тебя. Я -- тоже председатель. Листвянка -- это вообще-то дыра дырой. А у нас деревня...
     -- Что-то не понимаю. У меня же в командировке точно сказано...
     -- Да какая тебе разница! Я тебе дам документ, что ты от­работал у меня -- все честь по чести. А мы с тем председате­лем договоримся. За ним как раз должок имеется. Что, так не делают, что ли? Сколько угодно.
     -- Я же не один.
     -- А кто еще?
     -- А он... -- Пашка показал на Кондрата, который про­шел мимо них. -- Старший мой.
     -- А ты поговори с ним. Пусть он -- в Листвянку, а ты -- ко мне. Я прямо замучился без хороших шоферов. А? Я же не так просто, я заработать дам. А?
     -- Не знаю... Надо поговорить.
     -- Поговори. На меня шофера никогда не обижались. Мне сейчас надо срочно лес перебросить, а своих машин не хватает -- хоть Лазаря пой.
     -- Ладно, -- сказал Пашка.

     Так попал Павел Егорыч в Баклань. Вечером, после работы, уписывал у Прохорова жирную лапшу с гусятиной и беседовал с его женой.
     -- Жена должна чувствовать, -- утверждал Пашка.
     -- Правильно, Егорыч, -- поддакивал Прохоров, стаски­вая с ноги тесный сапог. -- Что это за жена, понимаешь, ко­торая не чувствует?
     -- Если я прихожу домой, -- продолжал Пашка, -- так? Усталый, грязный, меня первым делом должна встречать энер­гичная жена. Я ей, например: "Привет, Маруся!" Она мне ве­село: "Здорово, Павлик! Ты устал?"
     -- А если она сама, бедная, намотается за день, то откуда же у нее веселье возьмется? -- замечала хозяйка.
     -- Все равно. А если она грустная, кислая, я ей говорю: "Пирамидон!" -- и меня потянет к другим. Верно, Егорыч?
     -- Абсолютно! -- поддакивал Прохоров. Хозяйка притворно сердилась и называла всех мужиков "охальниками".

     В клубе Пашка появился в тот же вечер. Сдержанно весе­лый, яркий, в белой рубахе с распахнутым воротом, в хромо­вых сапогах-вытяжках, в военной новенькой фуражке, из-под козырька которой вился чуб.
     -- Как здесь население... ничего? -- поинтересовался он у одного парня, а сам стрелял глазами по сторонам, проверяя, какое произвел впечатление на "местное население".
     -- Ничего, -- неохотно ответил парень.
     -- А ты, например, чего такой кислый?
     -- А ты кто такой, чтобы допрос устраивать? -- обиделся парень.
     Пашка миролюбиво оскалился.
     -- Я ваш новый прокурор. Порядки приехал наводить.
     -- Смотри, как бы тебе самому не навели здесь.
     -- Не наведут. -- Пашка подмигнул парню и продолжал рассматривать девушек и ребят.
     Его тоже рассматривали.
     Пашка такие моменты любил. Неведомое, незнакомое всегда волновало его.
     Танец кончился. Пары расходились по местам.
     -- Что это за дивчина? -- спросил Пашка у того же парня: он увидел Настю Платонову, местную красавицу.
     Парень не пожелал больше с ним разговаривать, отвер­нулся.
     Заиграли фокстрот.
     Пашка прошел через весь зал к Насте, слегка поклонился и громко сказал:
     -- Предлагаю на тур фокса.
     Все подивились изысканности Пашки -- на него уже смотрели с нескрываемым веселым интересом.
     Настя спокойно поднялась, положила тяжелую руку на сухое Пашкино плечо. Пашка, не мигая, ласково уставился на девушку. Тонкие ноздри его острого носа трепетно вздра­гивали.
     Настя была несколько тяжела в движениях. Зато Пашка с ходу начал выделывать такого черта, что некоторые даже пере­стали танцевать -- смотрели на него. Пашка выпендривался, как только мог. Он то приотпускал от себя Настю, то рывком приближал к себе -- и кружился, кружился...
     Настя весело спросила:
     -- Откуда ты такой?
     -- Из Москвы, -- небрежно бросил Пашка.
     -- Все у вас там такие?
     -- Какие?
     -- Такие... воображалы.
     -- Ваша серость меня удивляет, -- сказал Пашка, вонзая многозначительный ласковый взгляд в колодезную глубину темных глаз Насти.
     Настя тихо засмеялась.
     Пашка сказал:
     -- Вы мне нравитесь. Я такой идеал давно искал.
     -- Быстрый ты. -- Настя в упор смотрела на Пашку.
     -- Я на полном серьезе!
     -- Ну, и что?
     -- Я вас провожаю сегодня до хаты? Если у вас, конечно, нет какого-нибудь хахаля. Договорились? Мм?
     Настя усмехнулась, качнула отрицательно головой.
     Фокстрот окончился.
     Пашка проводил девушку до места, опять изящно покло­нился и вышел покурить с парнями в фойе.
     Парни косились на него.
     -- Что, братцы, носы повесили? -- спросил Пашка.
     -- Тебе не кажется, что ты здесь развел слишком бурную деятельность? -- спросил тот самый парень, с которым Паш­ка беседовал до танца.
     -- Нет, не кажется.
     -- А мне кажется.
     -- Перекрестись, если кажется.
     Парень нехорошо прищурился.
     -- Выйдем на пару минут... потолкуем.
     Пашка улыбнулся.
     -- Не могу.
     -- Почему?
     -- Накостыляете ни за что... А вообще-то, чего вы на ме­ня надулись? Я, кажется, никому на мозоль не наступал.
     Парни не ожидали такого поворота. Им понравилась Пашкина прямота. Понемногу разговорились.
     Пока разговаривали, заиграли танго, и Настю пригласил другой парень. Пашка с остервенением растоптал окурок... И тут ему рассказали, что у Насти есть жених, инженер из Москвы, и что у них дело идет к свадьбе. Пашка внимательно следил за Настей и, казалось, не слушал, что ему говорят. Потом сдвинул фуражку на затылок и прищурился.
     -- Посмотрим, кто кого сфотографирует, -- сказал он и поправил фуражку. -- Я этих интеллигентов одной левой де­лаю.
     Танго кончилось.
     Пашка подошел к Насте.
     -- Вы мне не ответили на один вопрос.
     -- На какой вопрос?
     -- Я вас провожаю сегодня до хаты?
     -- Я одна пойду. Спасибо.
     Пашка сел рядом с девушкой. Круглые глаза его стали се­рьезны. Длинные тонкие пальцы незаметно дрожали.
     -- Поговорим, как жельтмены...
     -- Боже мой, -- вздохнула Настя и, поднявшись, напра­вилась в другой конец зала.
     Пашка смотрел ей вслед... Слышал, как вокруг него по­смеивались. Но не испытывал никакого стыда. Только стало горячо под ложечкой. Горячо и больно. Он встал и вышел из клуба.

     На следующий день к вечеру Пашка нарядился пуще преж­него. Попросил у Прохорова вышитую рубаху, надел свои диагоналевые галифе, бостоновый пиджак -- и появился такой в сельской библиотеке (Настя работала библиотека­рем).
     -- Здравствуйте! -- солидно сказал он, входя в простор­ную избу, служившую и библиотекой, и читальней.
     Настя улыбнулась ему, как старому знакомому.
     У стола сидел молодой человек интеллигентного вида, листал "Огонек".
     Пашка начал спокойно рассматривать книги, на Нас­тю -- ноль внимания. Он сообразил, что парень с "Огонь­ком" и есть тот самый инженер, жених.
     -- Хочешь почитать что-нибудь? -- спросила Настя, не­сколько удивленная поведением Пашки.
     -- Да, надо, знаете...
     -- Что хотите? -- Настя тоже невольно перешла на "вы".
     -- "Капитал" Карл Маркса. Я там одну главу не дочитал...
     Парень оторвался от "Огонька", взглянул на Пашку.
     Настя едва не прыснула, но, увидев строгие Пашкины глаза, сдержалась.
     -- Ваша фамилия?
     -- Колокольников Павел Егорыч. Год рождения 1937, во­дитель-механик второго класса. Холост.
     Пока Настя записывала все это, Пашка незаметно искоса разглядывал ее. Потом посмотрел на парня... Тот наблюдал за ним. Встретились взглядами. Пашка подмигнул.
     -- Кроссвордиками занимаемся?
     -- Да...
     -- Между прочим. Гена, он тоже из Москвы, -- объявила Настя.
     -- Ну, -- Гена искренне обрадовался. -- Вы давно оттуда? Расскажите, что там нового.
     Пашка излишне долго расписывался в абонементе, потом критически рассматривал том "Капитала", молчал.
     -- Спасибо, -- наконец сказал он Насте. Потом подошел к парню, протянул руку. -- Павел Егорыч Колокольников.
     -- Гена. Очень рад. Как Москва-то?
     -- Москва-то? -- переспросил Пашка, придвигая к себе несколько журналов. -- Шумит Москва, шумит. -- И сразу, не давая инженеру опомниться, затараторил: -- Люблю смеш­ные журналы. Особенно про алкоголиков. Так разрисуют подчас...
     -- Да, смешно бывает. А вы давно из Москвы?
     -- Из Москвы-то? -- Пашка перевернул страничку жур­нала. -- Я там не бывал сроду. Девушка меня с кем-то спутала.
     -- Вы же мне вчера в клубе сами говорили! -- изумилась Настя.
     Пашка глянул на нее, улыбнулся.
     -- Что-то не помню.
     Настя посмотрела на Гену, Гена -- на Пашку.
     Пашка разглядывал картинки.
     -- Странно, -- сказала Настя. -- Значит, мне приснилось.
     -- Бывает, -- согласился Пашка, продолжая рассматри­вать журнал. -- Вот, пожалуйста, -- красавец, -- сказал он, подавая журнал Гене. -- Кошмар!
     Гена взглянул на карикатуру, улыбнулся.
     -- Вы надолго к нам?
     -- Так точно. -- Пашка посмотрел на Настю, та улыбну­лась, глядя на него. Пашка отметил это. -- Сыграем в шаш­ки? -- предложил он инженеру.
     -- В шашки? -- удивился инженер. -- Может, в шахматы?
     -- В шахматы скучно, -- сказал Пашка (он не умел в шах­маты). -- Думать надо. А в шашечки -- раз-два, и пирамидон.
     -- Можно в шашки, -- согласился Гена.
     Настя вышла из-за перегородки и подсела к ним.
     -- За фук берем? -- спросил Пашка.
     -- Как это? -- не понял Гена.
     -- А это когда игрок прозевает бить, берут штрафную шашку, -- пояснила Настя.
     -- А-а. Можно брать. Берем.
     Пашка быстренько расставил шашки. Взял две, спрятал в кулаки за спиной.
     -- В какой?
     -- В левой.
     -- Ваша не пляшет. -- Белыми играл Пашка.
     -- Сделаем так, -- начал он игру, устраиваясь удобнее на стуле; выражение его лица было довольное и хитрое. -- Здесь курить, конечно, нельзя? -- спросил он Настю.
     -- Нет, конечно.
     -- Нельзя, так нельзя... -- Пашка пошел второй шаш­кой. -- Сделаем некоторый пирамидон, как говорят фран­цузы.
     Инженер играл слабо, это было видно сразу. Настя стала ему подсказывать. Он возражал:
     -- Погоди! Ну также нельзя, слушай... зачем же подска­зывать?
     -- Ты же неверно ходишь.
     -- Ну и что! Играю-то я.
     -- Учиться надо.
     Пашка улыбнулся. Он ходил уверенно, быстро и с тол­ком.
     -- Вон той, Гена, крайней, -- снова не выдержала Настя.
     -- Нет, я не могу так! -- закипятился Гена. -- Я сам толь­ко что хотел этой, а теперь не пойду принципиально.
     -- А чего ты волнуешься? Вот чудак!
     -- Как же мне не волноваться?
     -- Волноваться вредно, -- вмешался в спор Пашка и под­мигнул Насте. Та покраснела и засмеялась.
     -- Ну и проиграешь сейчас. Принципиально.
     -- Нет, зачем? -- снисходительно сказал Пашка. -- Тут еще полно шансов меня сфотографировать... Между прочим, у меня дамка. Прошу ходить.
     -- Теперь проиграл, -- с досадой сказала Настя.
     -- Занимайся своим делом! -- обиделся Гена по-настоя­щему. -- Нельзя же так, в самом деле. Отойди!
     -- А еще инженер. -- Настя встала.
     -- Это уже... не остроумно. При чем тут "инженер"?
     -- "Боюсь ему понравиться-а..." -- запела Настя и ушла в глубь библиотеки.
     -- Женский пол, -- снисходительно заметил Пашка.
     Инженер смешал шашки, сказал чуть охрипшим голосом:
     -- Я проиграл.
     -- Выйдем покурим? -- предложил Пашка.
     -- Пойдем.
     На крыльце, закуривая, инженер пожаловался:
     -- Не понимаю, что за натура? Во все обязательно вмеша­ется.
     -- Ничего, -- сказал Пашка. -- Пройдет... Давно здесь?
     -- Что?
     -- Давно здесь живешь?
     -- Живу-то? Второй месяц.
     -- Жениться хочешь?
     Инженер с удивлением глянул на Пашку. Пашкин взгляд был прям и серьезен.
     -- На ней? Да. А что?
     -- Правильно. Хорошая девушка. Она любит тебя?
     Инженер вконец растерялся.
     -- Любит?.. По-моему, да.
     Пашка курил и сосредоточенно рассматривал сигарету. Инженер хмыкнул и спросил:
     -- Ты "Капитал" действительно читаешь?
     -- Нет, конечно. -- Тут Пашка увидел на улице автобус -- "Моды в село". -- Пойдем посмотрим, -- предложил он.
     -- А что там? -- спросил Гена.
     -- Костюмы показывают.
     -- "Дом моделей"? -- с удивлением прочитал Гена.
     -- Сходим вечерком, посмотрим? -- Пашка повернулся к Гене. -- Музыка играет...

     -- Здравствуйте, дорогие друзья! -- сказала приветливая женщина. -- Мы показываем вам моды осенне-зимнего сезо­на. Обратите внимание на удобство, простоту и красоту на­ших моделей. Мы показываем вам не только выходную одеж­ду, но и рабочую... Машенька, пожалуйста!
     Музыканты, стоявшие в глубине клубной сцены, заигра­ли что-то очень трогательное. На сцену вышла миленькая де­вушка в платьице с передничком и стала плавно ходить туда-сюда.
     -- Это -- Маша-птичница! -- пояснила приветливая жен­щина. -- Маша не только птичница, она учится заочно в сель­скохозяйственном техникуме.
     Маша-птичница улыбнулась в зал.
     -- На переднике, с правой стороны, предусмотрен кар­ман, куда Маша кладет книжку.
     Маша вынула из кармана книжку и показала, как это удобно.
     -- Читать ее Маша может тогда, когда кормит своих ма­леньких пушистых друзей. Маленькие пушистые друзья очень любят Машу и, едва завидев ее в этом простом краси­вом платьице, толпой бегут к ней навстречу. Им нисколько не мешает, что Маша читает книжку, когда они клюют свои зернышки.
     Настя, Гена и Пашка сидят в зале. Пашку меньше всего интересует Маша-птичница и ее маленькие пушистые дру­зья. Его интересует Настя. Он осторожненько взял ее за руку. Настя силой отняла руку, чуть наклонилась к Пашке и не­громко сказала:
     -- Если ты будешь распускать руки, я опозорю тебя на весь клуб.
     Пашка отодвинулся от нее.
     -- А вот костюм для полевых работ! -- возвестила старею­щая женщина.
     На сцену, под музыку (музыка уже другая -- быстрая, иг­ривая), вышла другая девушка -- в брюках, в сапожках и в курточке. Вся она сильно смахивает на девицу с улицы Горь­кого.
     -- Это -- Наташа, -- стала пояснять женщина. -- Ната­ша -- ударник коммунистического труда, член полеводчес­кой бригады. Я говорю условно, товарищи, вы меня, конеч­но, понимаете. -- Женщина обаятельно улыбнулась. -- Здесь традиционную фуфайку заменяет удобная современная курт­ка, -- продолжает она рассказывать. -- Подул холодный осенний ветер...
     Наташа увлеклась ходьбой под музыку -- не среагировала на последние слова.
     -- Наташа! -- Женщина строго и вместе с тем ласково по­смотрела на девушку. -- Подул ветер.
     Наташа подняла воротник.
     -- Подул холодный осенний ветер -- у куртки имеется глухой воротник.
     Музыканты играют, притопывают ногами. Особенно ста­рается ударник.
     -- Наташа передовая не только в труде, но и в быту. Поэ­тому все на ней опрятно и красиво.
     Наташа улыбнулась в зал, как будто несколько извиняясь за то, что она такая передовая в быту.
     -- Спасибо, Наташенька.
     Наташа ушла со сцены и стала переодеваться в очередное вечернее платье. А женщина стала рассказывать, как надо красиво одеваться, чтобы не было крикливо и в то же время модно. Упрекнула "некоторых молодых людей", которые лю­бят одеваться крикливо (ей очень нравилось это слово -- "крикливо").
     ...Пашка склонился к Насте и сказал:
     -- Я уже вторые сутки страдаю -- так? -- а вы мне -- ни бэ, ни мэ, ни кукареку.
     Настя повернулась к Гене.
     -- Ген, дай я на твое место сяду.
     Пашка засуетился громко.
     -- Загораживают, да? -- спросил он Настю и постучал пальцем по голове впереди сидящего товарища. -- Эй, това­рищ! Убери свою голову.
     Товарищ "убрал" голову.
     Настя осталась сидеть на месте.
     -- ...Вот -- вечернее строгое платье простых линий. Оно дополнено шарфом на белой подкладке. Как видите, краси­во, просто и ничего лишнего. Каждой девушке приятно будет пойти в таком платье в театр, на банкет, на танцы... В этом сезоне очень модно сочетание цветов черного с белым.
     Пашка потянул к себе кофту, которая была у Насти на руке, как бы желая проверить, в каком отношении здесь цве­та черный и белый...
     -- Гена, сядь на мое место, -- попросила Настя.
     Гена с готовностью сел на место Насти.
     Пашка заскучал.
     А на сцене в это время демонстрировался "костюм для пляжа из трех деталей".
     -- Платье-халат. Спереди на кнопках.
     Кто-то из зрителей громко хохотнул. На него зашикали.
     -- Очень удобно, не правда ли? -- спросила женщина.
     ...Пашка встал и пошел из клуба.
     Опять сорвалось.

     Дома он не раздеваясь прилег на кровать.
     -- Ты чего такой грустный? -- спросил Прохоров.
     -- Да так... -- отозвался Пашка. Полежал несколько ми­нут и вдруг спросил: -- Интересно, сейчас женщин воруют или нет?
     -- Как это? -- не понял Прохоров.
     -- Ну, как раньше... Раньше ведь воровали.
     -- А-а... А черт его знает. А зачем их воровать-то? Они и так, по-моему, рады, без воровства.
     -- Это, конечно. Я так просто, -- согласился Пашка. Еще немного помолчал. -- И статьи, конечно, за это никакой нет?
     -- Наверно. Я не знаю.
     Пашка поднялся с кровати, заходил по комнате. О чем-то сосредоточенно думал.

     А в это время в ночной библиотеке ссорились Настя с Геной.
     -- Генка, это же так все смешно, -- пыталась урезонить Настя жениха.
     -- А мне не смешно, -- упорствовал тот. -- Мне больно. За тебя больно...
     -- Неужели ты серьезно думаешь, что...
     -- Думаю! Потому что -- вижу! Если ты можешь с первым встречным...
     -- Перестань!!! -- оборвала его Настя.
     -- А почему "перестань"? Если ты можешь...
     -- Перестань! -- опять властно сказала Настя.

     Стоит Пашка у окна, о чем-то крепко думает. И вдруг со­рвался с места и пошел вон из комнаты, пропел свое люби­мое:

     И за борт ее бросает
     В набежа-авшую волну...

     Хлопнула дверь.
     Гена тоже сорвался с места и без слов пошел вон из биб­лиотеки.
     Хлопнула дверь.
     Настя осталась одна.
     Горько ей.

     Была сырая темная ночь. Недавно прошел хороший дождь, отовсюду капало. Лаяли собаки. Тарахтел движок.
     Во дворе РТС его окликнули.
     -- Свои, -- сказал Пашка.
     -- Кто -- свои?
     -- Колокольников.
     -- Командировочный, что ль?
     -- Да.
     В круг света вышел дедун -- сторож в тулупе, с берданкой.
     -- Ехать, что ль?
     -- Ехать.
     -- Закурить имеется?
     -- Есть. Закурили.
     -- Дождь, однако, ишо будет, -- сказал дед и зевнул. -- Спать клонит в дождь.
     -- А ты спи, -- посоветовал Пашка.
     -- Нельзя. Я тут давеча соснул было, да знаешь...
     Пашка прервал словоохотливого старика:
     -- Ладно, батя, я тороплюсь.
     -- Давай, давай. -- Старик опять зевнул.
     Пашка завел машину и выехал со двора.
     На улицах в деревне никого не было. Даже парочки куда-то попрятались. Пашка ехал на малой скорости. У Настиного дома остановился. Вылез из кабины. Мотор не заглушил.
     -- Так, -- негромко сказал он и потер ладонью грудь: вол­новался.
     Света в доме не было. Присмотревшись во тьме, Пашка увидел сквозь голые деревья слабо мерцающие темные окна горницы. Там, за этими окнами, -- Настя. Сердце Пашки громко колотилось.
     Он кашлянул, осторожно потряс забор -- во дворе молча­ние. Тишина. Каплет с крыши.
     Пашка тихонько перелез через низенький забор и пошел к окнам. Слышал только приглушенное ворчанье своей вер­ной машины, свои шаги и громкую капель.
     Около самых окон под его ногой громко треснул сучок. Пашка замер. Тишина. Каплет. Пашка сделал последних два шага и стал в простенке. Перевел дух.
     Он вынул фонарик. Желтое пятно света поползло по сте­нам горницы, вырывая из тьмы отдельные предметы: печку-голландку, дверь, кровать... Пятно дрогнуло и замерло. На кровати кто-то зашевелился, поднял голову -- Настя. Не ис­пугалась. Легко вскочила и подошла к окну. Пашка выклю­чил фонарик.
     Настя откинула крючки и раскрыла раму.
     Из горницы пахнуло застойным сонным теплом.
     -- Ты что? -- спросила она негромко.
     "Неужели узнала?" -- подумал Пашка. Он хотел, чтоб его принимали пока за другого. Он молчал.
     Настя отошла от окна. Пашка снова включил фонарик. Настя направилась к двери, прикрыла ее плотнее и вернулась к окну. Пашка выключил фонарь.
     Настя склонилась над подоконником... Он отстранил ее и полез в горницу.
     -- Додумался? -- сказала Настя потеплевшим голосом. -- Ноги-то хоть вытри, Геннадий Николаевич.
     Пашка продолжал молчать. Сразу обнял ее, теплую, мяг­кую... Так сдавил, что у ней лопнула на рубашке тесемка.
     -- Ох, -- глубоко вздохнула Настя. -- Что же ты делаешь? Шальной...
     Пашка начал ее целовать... Настя вдруг вырвалась из его объятий, отскочила, судорожно зашарила рукой по стене, отыскивая выключатель.
     "Все. Конец". Пашка приготовился к худшему: сейчас она закричит, прибежит ее отец и будет его "фотографиро­вать". На всякий случай отошел к окну. Вспыхнул свет... Настя настолько была поражена, что поначалу не сообрази­ла, что стоит перед посторонним человеком в нижнем белье.
     Пашка ласково улыбнулся ей.
     -- Испугалась?
     Настя схватила со стула юбку, надела ее, подошла к Пашке...
     -- Здравствуйте, Павел Егорыч.
     Пашка "культурно" поклонился... И тотчас ощутил на левой щеке сухую звонкую пощечину. Он ласково посмотрел на Настю.
     -- Ну зачем же так, Настя?

     А Гена ходит, мучается по комнате. "Неужели все это серьезно?" -- думает он. Постоял у окна, подошел к столу, постоял... Взял журнал, прилег на диван.
     И тут вошел Пашка.
     -- Переживаешь? -- спросил он.
     Гена вскочил с дивана.
     -- Я не понимаю, слушай... -- начал он строго.
     -- Поймешь, -- прервал его Пашка. -- Любишь Настю?
     -- Что тебе нужно?! -- взорвался Гена.
     -- Любишь, -- продолжал Пашка. -- Иди -- она в маши­не сидит.
     -- Где сидит?
     -- В машине! На улице.
     Гена взял фонарик и пошел на улицу.
     -- А ко мне зря приревновал, -- грустно вслед ему сказал Пашка. -- Мне с хорошими бабами не везет.
     Настя сидела в кабине Пашкиной машины.
     Гена постоял рядом, помолчал... Сел тоже в кабину. Мол­чат. Чем нелепее ссора, тем труднее бывает примириться -- так повелось у влюбленных.

     А Пашка пошел на Катунь -- пожаловаться родной реке, что не везет ему с идеалом, никак не везет.
     Шумит, кипит в камнях река... Слушает Пашку, понима­ет и несется дальше, и уносит Пашкину тоску далеко-далеко. Жить все равно надо, даже если очень обидно.
     Утро ударило звонкое, синее. Земля умылась ночным дождиком, дышала всей грудью.

     Едет Пашка. Устал за ночь.
     У одной небольшой деревни подсадил хорошенькую круг­лолицую молодую женщину.
     Некоторое время ехали молча.
     Женщина поглядывала по сторонам.
     Пашка глянул на нее пару раз и спросил:
     -- По-французски не говорите?
     -- Нет, а что?
     -- Так, поболтали бы... -- Пашка закурил.
     -- А вы что, говорите по-французски?
     -- Манжерокинг!
     -- Что это?
     -- Значит, говорю.
     Женщина смотрела на него широко открытыми глазами.
     -- Как будет по-французски "женщина"?
     Пашка снисходительно улыбнулся.
     -- Это -- смотря какая женщина. Есть -- женщина, а есть -- элементарная баба.
     Женщина засмеялась.
     -- Не знаете вы французский.
     -- Я?
     -- Да, вы.
     -- Вы думаете, что вы говорите?
     Бежит машина. Блестит Катунь под нежарким осенним солнышком.
     -- ...А почему, как вы думаете? -- продолжается разговор в кабине.
     -- Скучно у нас, -- отвечает Пашка.
     -- Ну а кто виноват, как вы думаете?
     -- Где?
     -- Что скучно-то. Кто виноват?
     -- Начальство, конечно.
     Женщина заметно заволновалась.
     -- Да при чем же здесь начальство-то? Ведь мы сами иногда не умеем сделать свою жизнь интересной. Причем с мелочей начиная. Я уже не говорю о большем. Вы зайдите в квартиру к молодой женщине, посмотрите!.. Боже, чего там только нет! Думочки разные, подушечки, слоники дурацкие...
     Пашкиному взору представилась эта картина: думочки, сумочки, вышивки, слоники... Катя Лизунова вспомнилась (знакомая его).
     -- ...Кошечки, кисочки, -- продолжает женщина. -- Это же пошлость, элементарная пошлость. Неужели это трудно понять? Ведь это же в наших руках -- сделать жизнь интересной.
     -- Нет, если, допустим, хорошо вышито, то... почему? Бывает, вышивать не умеют, это действительно, -- вставил Пашка.
     -- Да все равно, все равно!.. -- загорячилась женщина. -- Поймите вы это, ради Бога! Неужели трудно поставить ка­кую-нибудь тахту вместо купеческой кровати, повесить на стенку три-четыре хорошие репродукции, на стол -- какую-нибудь современную вазу...
     Пашке опять представилась комната знакомой ему Кать­ки Лизуновой. Волшебством кинематографа высокая Катькина кровать сменяется низкой тахтой, срываются со стен вышивки и заменяются репродукциями картин больших мастеров, исчезают слоники...
     -- Поставить книжный шкаф, на стол бросить несколько журналов, торшер поставить, -- продолжает женщина.
     ...А в комнате Катьки Лизуновой (по команде женщины, под ее голос), продолжают происходить чудесные преобразо­вания...
     И вот -- кончилось преобразование. (Смолк голос жен­щины.)
     И сидит в комнате не то Катька, не то совсем другая жен­щина, скорей всего француженка какая-то, но похожая на Катьку. Читает.
     И входит в комнату сам Пашка -- в цилиндре, в черном фраке, с сигарой и с тросточкой. Раскланялся с Катькой, снял цилиндр, уселся в кресло и начали они с Катькой шпа­рить по-французски. Да так это у них все ловко получается! Пашка ей с улыбкой -- слово, она ему -- два, он ей -- слово, она ему -- два. Да все с прононсом, все в нос.
     -- ...Неужели все это трудно сделать? -- спрашивает жен­щина Пашку. -- Ведь я уверена, что денег для такой обста­новки потребуется не больше.
     Пашка с интересом посмотрел на женщину. Она ему явно нравится.
     -- Можно, наверно.
     -- Можно!.. Все можно. Сами виноваты. Это же в наших возможностях.
     А над русской землей встает огромное солнце. Парит пашня. Дымят далекие костры. Стелется туман.
     Едут Пашка с женщиной.
     Пашка заметил, что женщина что-то уж очень нетерпели­во стала посматривать вперед. Спросила:
     -- А долго нам еще ехать?
     -- Еще километров тридцать с гаком. Да гак -- километ­ров десять.
     -- Сколько? -- Женщина затосковала.
     Пашка понял: приспичило. Выбрал место, где тракт бли­же всего подходит к Катуни, остановил машину.
     -- Ну-ка, милая, возьми ведерко да сходи за водой. А я пока мотор посмотрю.
     -- С удовольствием! -- воскликнула женщина, взяла ведро и побежала через кустарник вниз, к реке. Пашка вни­мательно посмотрел ей вслед.

     Муж действительно ждал жену на тракте. Длинный, оп­рятный, с узким остроносым лицом. Очень обрадовался. Рас­терялся: не знал -- то ли целовать жену, то ли снимать чемо­даны с кузова. Запрыгнул в кузов.
     Женщина полезла в сумочку за деньгами.
     -- Сколько вам?
     -- Нисколько. Иди к мужу-то... поцелуйтесь хоть -- я от­вернусь. -- Пашка улыбнулся.
     Женщина засмеялась.
     -- Нет, правда, сколько?
     -- Да нисколько! -- заорал Пашка. -- Кошмар с этими... культурными. Другая давно бы уж поняла.
     Женщина пошла к мужу.
     Тот стал ей подавать чемоданы. Негромко стал выговари­вать:
     -- Почему все-таки одна приехала? Я же писал: не садись одна с шофером. Писал?
     -- А что тут особенного? -- тоже негромко возразила жен­щина. -- Он хороший парень.
     -- Откуда ты знаешь, хороший он или плохой? Что у него, на лбу написано? Хороший... Ты еще не знаешь их. Они тут не посмотрят...
     Пашка слышал этот разговор. Злая, мстительная сила вы­толкнула его из кабины.
     -- Ну-ка, плати за то, что я вез твою жену. Быстро!
     -- А она что, не заплатила? Ты разве не заплатила? -- Муж растерялся: глаза у Пашки были как у рассвирепевшей кошки.
     -- Он не взял... -- Женщина тоже растерялась.
     Пашка не смотрел на нее.
     -- Плати! -- рявкнул он.
     Муж поспешно сунулся в карман... Но тут же спохватился.
     -- А вы что кричите-то? Заплачу, конечно. Что вы кричи­те-то? Сколько?
     -- Два рубля.
     -- Что-о! Тут же только пятьдесят копеек берут!
     -- Два рубля!!!
     -- Олег! -- сказала женщина. -- Немедленно заплати ему... Заплати ему два рубля.
     -- Пожалуйста. -- Муж отдал Пашке два рубля.

     Машина рванула с места и поехала дальше.
     Пашка догнал Кондрата (напарника своего).
     Кондрат сидел со стариком хозяином, у которого он ос­тановился. Старики толковали про жизнь. Хозяин рассказы­вал:
     -- Да... вот так, значит. Вырастил я их, лоботрясов, шесть человек, а сейчас один остался, как гвоздь в старой плахе. Разъехались, значит, по городам. Ничего, вроде, живут, справно, а меня обида берет: для кого же я весь век горбатил­ся, для кого дом этот строил?
     -- Такая уж теперь наша жизнь пошла -- ничего не поде­лаешь.
     -- Жись эта меня не касается?
     -- Она всех касается, кум.
     -- Кхх!.. Мне вот надо бы крышу сейчас новую, а не мо­гу -- сил не хватает. А эта, лонись, приехал младший: поедем, говорит, тять, со мной. Продай, говорит, дом и поедем. Эх ты, говорю, сопля ты такая! Я сейчас кто? Хозяин. А без дома кто? Пес бездомный.
     -- Ты зря так... Зря.
     -- Нет, не зря.
     -- Зря.
     -- Ты, значит, никогда не крестьянствовал, если так рас­суждаешь.
     -- Я до тридцати пяти годов крестьянствовал, если хо­чешь знать. А опора сейчас -- не дом.
     -- А кто же? Тилифизоры ваши? Финтифлюшки разные?
     Тут вошел Пашка.
     -- Здорово, старички!
     Кондрат нахмурился.
     -- Подольше не мог?
     -- Все в порядке, дядя Кондрат.
     Кондрат хочет изобразить из себя -- перед хозяином -- наставника строгого, как бы отца.
     -- Шалапутничать начинаешь, Павел. Сма-атри! Я на сколько тебя отпускал?
     Пашка для приличия виновато наморщился.
     Пауза.
     -- Чего делал-то там? -- мягче спросил Кондрат.
     -- Лес возили. -- Пашка пошел переодеваться в другую комнату.
     -- Посиди с нами, -- пригласил хозяин. -- Мы тут как раз про вас, кобелей, разговариваем.
     -- Некогда, братцы, -- отказался Пашка. -- В гости иду.
     -- Далеко ли? -- поинтересовался Кондрат.
     -- К Лизуновым.
     -- Это кто такие?
     -- Тэ-э... знакомая одна...
     -- Расплодил ты этих знакомых!.. -- строго заметил Кон­драт. -- Переломают где-нибудь ноги-то.
     -- Искобелились все, -- согласно проворчал хозяин. -- А вот был бы при хозяйстве-то, небось не побежал бы сейчас к Катьке-разведенке, а копался бы дома.
     -- Свобода личности, чего вы хотите! -- возразил Пашка.
     -- Избаловала вас Советская власть, избаловала. Я бы вам показал личность! Встал бы у меня в пять часов и работал бы, сукин сын, допоздна, пока солнце не сядет. Вот тогда не до Катьки было бы.
     Тут вошла хозяйка. Закудахтала...
     -- Кум! Здравствуй, кум!
     -- Марфынька, -- заныл старик хозяин. -- Однако ж где-то было ведь у нас... кхэ...
     -- Чего "было"? Чего закряхтел?..
     -- Было же где-то... Нам бы с кумом -- по махонькой.
     -- Э-эх... Ладно, для кума...
     -- Давай, давай...

     Лизуновы ужинали.
     -- Приятного аппетита! -- сказал Пашка.
     -- Садись с нами, -- пригласил хозяин.
     -- Спасибо. -- Пашка присел на припечке. -- Только что из-за стола.
     Катя поспешно дохлебала, встала.
     Прошли в горницу.
     -- Ты что?
     Пашка смотрел на Катерину. Стоит -- молодая еще, а уже намучилась, накричалась на своем веку, устала.
     -- Так... зашел попроведать.
     Пашка натянуто улыбнулся, стало жалко Катьку.
     -- Опять в командировку, что ль? -- Катерина угасла.
     -- Ага.
     -- Надолго?
     -- Да нет.
     -- Ну, садись.
     Пашка присел на крашеный табурет.
     -- Как живешь-то? -- спросил он.
     -- Ничего. Какая моя жизнь? Кукую. -- Катерина тоже присела на высокую свою кровать, невесело задумалась.
     -- Не сошлась с мужем-то?
     -- Не сошлась.
     -- Что он сейчас делает-то?
     -- Пьет. Что ему еще делать.
     -- Мдэ... На танцы пойдем вечером?
     Катька удивленно посмотрела на Пашку, усмехнулась.
     -- Легко вам, ребятам: тридцать лет -- вы все еще по тан­цулькам бегаете. Даже завидки берут.
     -- А тебе кто запрещает?
     -- Куда же я на танцы попрусь? Ты что? Совесть-то есть у меня?
     -- Серость, -- сказал Пашка.
     -- Серость или нет, а мои танцы кончились, Паша.
     -- Ну, тогда я в гости приду попозже. Мм?
     -- Зачем?
     -- В гости!
     -- Как же ты придешь? Что, я одна, что ль?
     -- А чего они тебе? Ты на них -- ноль внимания.
     -- Ноль внимания...
     -- Ну, выйди тогда. В садик. Попозже. Мм?
     -- А для чего?
     Пашка ответил не сразу. Действительно -- для чего?
     -- А я откуда знаю? Так просто. Тоскливо ж тебе одной-то. И мне тоскливо.
     -- Тоскливо, верно.
     -- Ну и вот!
     -- Думаешь, нам веселее будет? Вдвоем?
     -- Не знаю. Не ручаюсь.
     -- Нет, не будет нам веселее. Так это... самообман. Не бу­дет веселее.
     -- Ну, ты сильно-то не унывай.
     -- Я и не унываю.
     -- Взяла бы да снова замуж вышла, раз такое дело.
     Катерина усмехнулась.
     -- Бери. Пойду.
     -- Вот и выходи. Сегодня потолкуем. -- Пашка сам не ждал, что так брякнет.
     -- Перестань ты, болтало! -- рассердилась Катерина. -- Зачем пришел-то?
     -- Некультурная ты, Катерина. Темнота.
     -- Ох, батюшки!.. Давно культурным-то таким стал?
     -- Что это, например, такое? -- Пашка подошел к слони­кам, взял пару самых маленьких. -- Для чего, спрашивается? Для счастья? Или олень вот этот... -- Пашка презрительно прищурился на оленя. (Олень, кстати, ему нравился.) -- Это же... пошлость! В горнице как в магазине. Мой тебе совет: выкинь все это, пока не поздно.
     Катерина удивленно слушала Пашку. А Пашку неудер­жимо повело.
     -- Вы сами, Катька, виноваты во всем: обвиняете ребят, что они за городскими начинают приударять, а вас забывают. А нет, чтобы подумать: а почему так? А потому, что город­ские интереснее вас. С ней же поговорить и то тянет. Наша деревенская -- она, может, в десять раз красивше ее, а как нарядится в какой-нибудь малахай -- черт не черт и дьявол не такой. Нет, чтобы подтянуть все на себе да пройтись по улице весело, станцевать, спеть... Нет, вы лучше будете се­мечки проклятые лузгать да сплетничать друг про дружку. Ммх, эти сплетни!.. -- Пашка, стиснув зубы, крутнул голо­вой. -- Бросать это надо к чертовой матери -- эти сплетни. Ты делай вид, что ничего не знаешь. Не твое дело, и все. А то ведь пойдешь с иной, и вот она начинает тебе про своих же подружек: ля-ля-ля... Все плохие, она одна хорошая. Бросать надо эту моду.
     -- Ты что, с цепи сорвался? -- спросила Катерина.
     -- Ну вот, пожалуйста, сразу по лбу: "С цепи сорвался?" А ты бы сейчас спросила меня с улыбкой: "В чем дело, Пав­лик?"
     -- Пошел к дьяволу!.. Приперся нотации тут читать. Мне без них тошно.
     -- А ты перебори себя. Тебе тошно, а ты улыбайся. Вот тогда будешь интересная женщина. Ходи, вроде тебя ни одна собака сроду не кусала: голову кверху, грудь вперед. И улыбайся. Но громко не хохочи -- это дурость. А когда ты идешь вся разнесчастная, то тебя жалко, и все. Никакой охоты нету к тебе подходить.
     -- Ну и не подходи. Я и не прошу никого, чтобы ко мне подходили, пошли вы все к чертям, кобели проклятые. Ты зачем приперся? Тебе чего от меня надо? Думаешь, не знаю? Знаю! А туда же -- "некультурная". Так иди к своим культур­ным. Или не шибко они тебя принимают, культурные-то?
     -- Никакого сдвига в человеке! -- горько воскликнул Пашка. -- Как была Катя Лизунова, так и осталась. Я ж тебе на полном серьезе все говорю. Ничего мне от тебя не надо!
     -- Я тебе тоже на полном серьезе: пошел к черту! Куль­турный нашелся. Уж чья бы корова мычала, а твоя бы молча­ла. Культурный -- по чужим бабам шастать. Наверно, уж весь Чуйский тракт охватил?
     -- Я от тоски, -- возразил Пашка. -- Я нигде не могу идеал найти.
     -- Вот когда найдешь, тогда и читай ей свои нотации. По воскресеньям. А мне они не нужны. Ясно? Выметывайся от­сюда, культурный! Чего ты с некультурными разговарива­ешь?
     -- Знаешь, как я вас всех называю? -- сказал Пашка. -- "Дайте мужа Анне Заккео". Мне вас всех жалко, дурочка.
     -- От дурачка слышу. Уходи, а то огрею чем-нибудь по загривку-то -- враз жалеть перестанешь.
     -- Эхх, -- вздохнул Пашка. И вышел.
     Над деревней, в глухом теплом воздухе, висел несуетли­вый вечерний гомон: мычали коровы, скрипели колодцы, переговаривались через ограды люди. Где-то стыдливо всхлип­нула гармонь и смолкла.
     Пашка шел к дому, где они остановились с Кондратом на постой.

     Хозяин и Кондрат спали уже -- "нафилософствовались" давеча.
     Хозяйка ворожила на картах. И ее тоже беспокоила судь­ба сынов, которые разъехались по белому свету.
     -- Что там слышно? Вы вот в разных местах бываете -- война-то будет или нет? -- спросила она.
     -- Не будет, -- уверенно сказал Пашка. -- Не дадут.
     -- Господи, хоть бы не было. В народе тоже не слышно. А то ведь перед войной-то всякие явления бывают.
     -- Какие явления? -- полюбопытствовал Пашка, попивая молоко.
     -- Вот перед той-то войной -- явление было.
     -- Какое?
     -- А вот едет шофер сверху откуда-то, с гор, и подъезжает к одному месту... А место это -- как выезжать в Долину Сво­боды...
     -- Знаю, -- сказал Пашка.
     -- Вот. Выезжает из лесочка-то, глянь: впереди баба сто­ит. Голая. Подняла руку. Шофер маленько оробел. Останав­ливается. Подходит она к нему и говорит: "На, говорит, тебе двадцать рублей..."
     -- По новым деньгам, что ли? -- встрял Пашка.
     -- По каким "по новым"? Дело-то до войны было, как раз перед войной.
     -- Так.
     -- "...На, говорит, тебе двадцать рублей и купи мне на платье белой материи. Когда, говорит, поедешь назад, я тебя здесь встречу. Только смотри, говорит, купи -- вишь, я голая вся". Ну, шофер что, взял. "Ладно, говорит, куплю". -- "Толь­ко смотри -- не забудь", -- она-то ему еще раз. И ушла. В лес. Едет шофер. Приехал на свою базу какую-то...
     -- На автобазу.
     -- Ну. И расскажи этот случай товарищам своим. Те его -- на смех. "Пойдем, говорят, пропьем лучше эти день­ги". Тот шофер-то махнул рукой, пошел и пропил эти деньги. Да. А когда назад-то ехать стал -- струсил. "Боюсь, гово­рит, хоть убейте". Пошел к жене, рассказал ей все. Та -- ру­гать его. Ну, поругала, поругала, а деньги дала. Да. Купил шофер белую материю, опять заехал на свою базу. Ну, двое поехали с ним -- чтобы убедиться: есть такая баба или нет. Едут. Не доезжая до того места с версту, эти два шофера поснули убойным сном. Спят, и все. Уж тот шофер, который материю-то вез, толкал их, толкал их, бил даже -- ничего не помогает, спят. Делать нечего -- надо ехать. Поехал. Доезжа­ет до того места -- баба ждет его. "Купил?" -- спрашивает. "Купил". -- "Спасибо". Взяла материю. А потом поглядела на шофера и спрашивает: "Ты зачем же мои деньги-то про­пил?" Тот молчит. Она так тихонечко засмеялась и говорит: "Ну ладно, они ведь деньги-то не мои, а ваши. А вот этих за­чем с собой взял? -- показывает на двух сонных. -- Испугал­ся?" Опять засмеялась и ушла в лес. Отъехал шофер с пол­версты, те двое проснулись...
     Пашка крепко спит.
     -- Спит, -- сказала старуха. -- Рассказывай им.
     ...Едет Пашка по тракту. Подъезжает он к тому месту, где тракт выходит из гор в Долину Свободы, глядь: впереди стоит какая-то женщина. Руку подняла. А сама вся в белом, в ка­кой-то простыне. Остановился он. Подходит женщина -- а это Настя Платонова.
     -- Здравствуй, Павлик.
     Пашка очень удивился.
     -- Ты чего тут?
     А она ему так грустно-грустно:
     -- Да вот тебя жду.
     -- Что, опять с инженером поругались?
     -- Нет, Павлик. На вот тебе двадцать рублей, купи мне белой материи на платье -- вишь, я какая. -- А сама смотрит, смотрит на Пашку.
     -- А зачем тебе белое-то? Ты что, замуж вы...
     -- Павел! А Павел, -- будит старушка Пашку. -- Павел!..
     Пашка проснулся.
     -- Я что, заснул, что ли?
     -- Заснул.
     -- Ох ты... фу! А чем кончилась история-то?
     -- А-а, интересно?
     -- Привез он ей материи-то?
     -- Привез. Привез, отдал ей, а она спрашивает: "Зачем же ты, говорит, мои деньги-то пропил?.."
     -- Так откуда она узнала, что он деньги-то пропил?
     -- Так разве ж это простая баба была! -- изумилась ста­рушка. -- Это же смерть по земле ходила -- саван себе иска­ла. Вот вскоре после этого и война началась. Она, она, ма­тушка, ходила...
     Пашка откровенно зевнул.
     -- Ну-ка, ложись спать, -- спохватилась старушка. -- Вам завтра вставать рано.
     Пашка лег и сразу уснул.

     И опять звонкое синее утро.
     Выехали с проселка на тракт две машины -- Кондрат и Пашка.
     Кондрат -- впереди.
     Едут.
     Кондрат задумчив.
     Пашка не выспался, усиленно курит, чтобы прогнать дремоту.
     Впереди, близ дороги, большой серый валун. На нем что-то написано.
     Поравнявшись с камнем, Кондрат остановился. Паш­ка -- тоже.
     Вышли из кабин, прихватив каждый по бутылке пива из-под сидений.
     Пошли к камню.
     На камне написано: "Тут погиб Иван Перетягин. 4.5.62 г.".
     Кондрат и Пашка сели на камень, раскрыли бутылки (во­круг камня много валяется бутылок из-под пива), отпили.
     -- Сколько ему лет было? -- спросил Пашка.
     -- Ивану? Лет тридцать пять -- тридцать восемь. Хоро­ший был парень.
     Пауза.
     Еще отпили из бутылки.
     Молчат. Долго молчат. Думают.
     -- Слышь, Павел, -- сказал Кондрат, -- помнишь, ты го­ворил насчет этой...
     -- Тетки Анисьи?
     -- Ну.
     -- Надумал?
     -- Черт ее знает... -- Кондрат мучительно сморщился. -- Не знаю. Колебаюсь.
     -- А чего тут колебаться? Сейчас заедем к ней и потолку­ем. Сколько бобылем-то жить!
     -- Надоело, вообще-то...
     -- А мне, думаешь, не надоело? Как только найду идеал, с ходу фотографируюсь. А у тетки Анисьи и домик хороший, и хозяйство. Я к вам заезжать буду, в баню с тобой ходить будем, пузырек раздавим после баньки... Благодать!
     Кондрат задумчиво, можно сказать, мечтательно улыба­ется. Но сдержанно.
     -- Ты хорошо ее знаешь?
     -- Два года к ней заезжаю.
     -- А вдруг она скажет: "Вы что!"
     -- Да она мне все уши прожужжала: "Найди, говорит, мне какого-нибудь пожилого одинокого, пускай, мол, здесь жи­вет... Вдвоем-то легче".
     -- Да?
     -- Конечно! Чего тут колебаться? Она баба умная, хозяй­ственная... Ты там будешь сыт, пьян и нос в табаке.
     -- Ну, я же тоже не с голыми руками приду. Мы ж зараба­тываем как-никак. Потом... на книжке у меня малость имеет­ся... Так что...
     -- Вы будете как у Христа за пазухой жить!
     -- Черт ее... -- Кондрат опять мечтательно улыбнулся. -- Охота, действительно, так вот приехать, натопить баню, по­париться как следует. Шибко уж надоело по этим квартирам.
     -- Что ты! -- воскликнул Пашка, поддакивая.
     -- Разбередил мне вчера душу этот кум, язви его. В дерев­не ведь... это... хорошо! Встанешь чуть свет -- еще петухи не орали, идешь на речку... Тихо. Спят все. А ты идешь и дума­ешь: "Спите, спите -- проспите все царство небесное: красо­та ж вокруг!" А от речки туман подымается. Я рыбачить ужас­но люблю. Купил бы лодку...
     -- Можно с мотором!
     -- Можно, ага.
     -- Я бы приехал к тебе в гости, мы бы заплыли с тобой на острова, порыбачили бы, постреляли, а вечером разложили бы костерчик, сварили бы уху, пузырек раздавили...
     Кондрат улыбается.
     -- Ага, я тоже люблю на островах. Ночь, тихо, а ты ле­жишь, думаешь об чем-нибудь. Думать шибко люблю.
     -- А костер потрескивает себе, угольки отскакивают. Я то­же думать люблю.
     -- Речка шумит в камушках.
     -- Можно баб с собой взять!
     -- Нет, баб лучше не надо, они воды боятся, визжат, -- возразил Кондрат.
     -- Вообще -- правильно, -- легко согласился Пашка. -- И насчет пузырька -- не дадут.

     Тетка Анисья, женщина лет под пятьдесят, сухая, жилис­тая, с молодыми хитрыми глазами, беспокойная. Завидев из окна гостей, моментально подмахнула на стол белую камчатную скатерть, крутнулась по избе -- одернула, поправила, подвинула... И села к столу как ни в чем не бывало. Сказала сама себе:
     -- Пашка-то... правда, однако, кого-то привез.
     Пашка вошел солидный.
     -- Здорово ночевала, тетка Анисья! -- сказал.
     -- Здрасте, -- скромно буркнул Кондрат.
     -- Здрасте, здрасте, -- приветливо откликнулась тетка Анисья, а сама ненароком зыркнула на Кондрата. -- Давно чего-то не заезжал, Паша.
     -- Не случалось все... кхм! Вот познакомься, тетка Ани­сья. Это мой товарищ -- Кондрат Степанович.
     -- Мгм. -- Тетка Анисья кивнула головкой и собрала губы в комочек. (Очень приятно, мол.) А Кондрат осторожно кашлянул в ладонь.
     -- Вот, значит, приехали мы... -- продолжал Пашка, но тетка Анисья и Кондрат оба испуганно взглянули на него. Пашка понял, что слишком скоро погнал дело... -- Заехали, значит, к тебе отдохнуть малость, -- сполз Пашка с торжест­венного тона.
     -- Милости просим, милости просим, -- застрекотала Анисья. -- Может, чайку?
     -- Можно, -- разрешил Пашка.
     Анисья начала ставить самовар.
     Пашка вопросительно поглядел на Кондрата. Тот страдальчески сморщился. Пашка не понял: отчего? Оттого ли, что не нравится "невеста", или оттого, что он неумело взялся за дело?
     -- Как живешь, тетка Анисья?
     -- Живем, Паша... ничего вроде бы.
     -- Одной-то небось тяжело? -- издалека начал Пашка.
     -- Хе-хе, -- неловко посмеялась Анисья. -- Знамо дело.
     Кондрат опять сморщился.
     Пашка недоуменно пожал плечами. Даже губами спро­сил: "Что?"
     Кондрат безнадежно махнул рукой. Пашка рассердился: как ни начни, все не нравится.
     -- Самогон есть, тетка Анисья? -- пошел он напрямик.
     Кондрат удовлетворенно кивнул головой.
     -- Да вроде был где-то. Вы с машинами-то... ничего?
     -- Ничего. Мы по маленькой.
     Анисья вышла в сенцы. И, как по команде, сразу тороп­ливо заговорили Кондрат и Пашка.
     -- В чем дело, дядя Кондрат?
     -- Что ж ты сразу наобум Лазаря начинаешь? Ты... давай посидим, по...
     -- Да чего с ней сидеть-то?
     -- Тьфу!.. Ну кто же так делает, Павел? Ты... давай поси­дим...
     -- А вообще-то, как она тебе? Ни...
     Вошла Анисья.
     -- Ведро-то какое стоит! Благодать Господня. В огороде так и прет, так и прет все. -- Анисья поставила на стол гра­фин с самогоном.
     -- Прет, говоришь? -- переспросил Пашка, трогая гра­фин.
     -- Прет, прямо сердце радуется.
     -- Садись, дядя Кондрат.
     -- Садитесь, садитесь... Давайте к столу. У меня, правда, на стол-то шибко нечего выставить.
     -- Ничего-о, -- сказал Кондрат. -- Что мы сюда, пиро­вать приехали?
     -- Счас огурчиков вам порежу, капустки... -- хлопотала Анисья, сама все нет-нет да глянет на Кондрата.
     -- Значит, хорошо живешь, тетя Анисья? -- опять спро­сил Пашка. -- Здоровьишко как?
     -- Бог милует, Паша.
     -- Самое главное. Так... Ну что, дядя Кондрат?.. Сфото­графируем по стаканчику?
     -- По стаканчику -- это можно, -- рассудил Кондрат.
     Анисья поставила на стол огурцы, помидоры, нарезала ветчины. Присела с краешку сама.
     -- Тебе налить, тетка Анисья?
     -- Немного!.. С наперсток!
     Пашка разлил по стаканам.
     -- Ну... радехоньки будем!
     Выпили.
     Некоторое время мужики смачно хрустели огурцами, рвали зубами розоватое сало. Молчали.
     -- Замуж-то собираешься выходить, тетка Анисья? -- ляпнул Пашка.
     Анисья даже слегка покраснела.
     -- Господи-батюшки!.. Да ты что это, Павел? Ты с чего это взял-то?
     Теперь Пашка очень удивился.
     -- Привет! Так ты же сама говорила мне!
     Кондрат готов был сквозь землю провалиться.
     -- Ну и балаболка ты, Павел, -- сказал он с укоризной. -- Ешь лучше.
     -- Жельтмены! -- воскликнул Пашка. -- Я вас не пони­маю! Мы же зачем приехали?
     -- Тьфу! -- Кондрат горько сморщился и растерянно по­глядел на Анисью.
     Анисье тоже было не по себе, но она женским хитрым умом своим нашлась, как вывернуться из того трудного по­ложения, куда их загнал Пашка. Она глянула в окно и вдруг всплеснула руками.
     -- Матушки мои! Свиньи-то! Свиньи-то! В огороде! -- И вылетела из избы.
     -- Все! -- Кондрат встал и бросил на стол вилку. -- По­ехали! Не могу больше: со стыда лопну. Ты что же это со мной делаешь-то?
     -- Спокойно, дядя Кондрат! -- невозмутимо сказал Паш­ка. -- Я в этих делах опытный. Если мы разведем туг кани­тель, то будем три дня ездить и ничего не добьемся. Надо с ходу делать нокаут. Понял?
     -- Да что же ты меня позоришь-то так на старости лет! Вить мне не тридцать, чтобы нокауты твои дурацкие делать.
     -- Ничего, -- успокоил Пашка, -- сперва неловко, потом пройдет. Спокойствие, только спокойствие. Нам нельзя ждать милости от природы. Садись. Давай еще по махонькой. Что тут позорного? Ты говоришь "позор". Мы же не воруем.
     -- По-другому как-то делают люди... Язви ее, прямо хоть со стула падай.
     -- Глянется она тебе?
     -- Да ничего вроде... -- Кондрат сел опять к столу. -- Живая вроде бабенка.
     -- Все! -- Пашка сделал жест рукой. -- Наша будет!
     -- Но ты все-таки полегче, Павел, ну тя к шутам.
     -- А ты посмеивайся надо мной, -- посоветовал Паш­ка. -- Вроде бы я -- дурачок. А с дурачка взятки гладки.
     -- Ну а как она-то? Как думаешь? Может, возьмет потом да скажет: "Вы что?"
     -- О-о, мне эти фраера! -- изумился Пашка. -- Да ты ви­дишь, она с тебя глаз не спускает.
     -- Ты хаханьки тут не разводи! -- разозлился Кондрат. -- Тебя дело спрашивают.
     -- А что ты спрашиваешь, я никак не пойму?
     -- Вот мы ей счас скажем, что... это... ну, мол, согласная? А она возьмет да скажет: "Вы что". Она же сказала тебе, что, мол, ты что, Павел, когда это я замуж собиралась?
     -- О-о, -- застонал Пашка, -- о наивняк! Ты же совсем не знаешь женщин! Женщины -- это сплошной кошмар. Давай, быстро хлопнули, потом, пока она выгоняет свиней, я тебе прочитаю лекцию про женщин.
     -- Хватит "хлопать", а то нахлопаешься.
     -- Начнем со свиней, -- заговорил Пашка, встал из-за стола и стал прохаживаться по избе -- ему так легче было по­дыскивать нужные слова. -- Вот она сейчас побежала выго­нять свиней. Так?
     -- Ну.
     -- Вопрос: каких свиней?
     -- Не выпендривайся, Пашка.
     -- Нет, нет, каких свиней?
     -- Ну... обыкновенных... белых. Грязные они бывают... Пошел ты к черту! Дурака ломает тут...
     -- Стопинг! Мы пришли к главному: она побежала выго­нять свиней, а... что?
     -- Что?
     -- Вопрос: она побежала...
     -- Тьфу! Трепач! Пирамидон проклятый!
     -- Внимание! Женщина побежала выгонять свиней из огорода, а никаких свиней нету! -- Пашка торжественно поднял руку. -- Что и требовалось доказать. Она притворилась, что в огороде свиньи. Значит, она притворилась, когда сказа­ла: "Что ты, Паша, я не собираюсь замуж". Потому что она мне самому говорила: "Найди, -- мол, -- какого-нибудь по­жилого". А когда я, как жельтмен, привез ей пожилого, она начинает ломаться, потому что она -- женщина, хоть и ста­рая. Женщина -- это стартер: когда-нибудь да подведет.
     -- Ни хрена ты сам не знаешь -- трепешься только.
     -- Я? Не знаю?
     -- Не знаешь.
     -- Я женский вопрос специально изучал, если хочешь знать. Когда в армии возил генерала, я спер у него из библи­отеки книгу: "Мужчина и женщина". И там есть целая глава: "Отношения полов среди отдельных наций". И там написа­но, что даже индусы, например...
     Вошла Анисья. Пожаловалась:
     -- Ограда вся прохудилась -- свиньи так и прут, так и прут в огород. Наказание Господнее.
     Пашка перестал ходить, постоял, подумал, что-то решил.
     -- Тетка Анисья...
     -- Аиньки, Паша.
     -- Выйдем с тобой на пару слов...
     -- Хе-хе, -- посмеялась Анисья, -- чудной ты парень, ей-Богу. Ну пойдем, пойдем...
     Вышли. Несколько минут их не было. Кондрат сидел не­подвижно за столом, смотрел в одну точку. Вошел Пашка.
     -- Дядя Кондрат, мы в полном порядке. Первое: она, ко­нечно, согласная. Хороший, говорит, мужик, сразу видно. Второе: я сейчас поеду, а вы останетесь тут... Потолкуйте. В совхозе я скажу, что ты стал на дороге -- подшипники ме­няешь. К вечеру, мол, будет. Вечером ты приедешь. Третье: налей мне семьдесят пять грамм, и я поеду.
     -- Ты ничего тут не... это... не придумал? -- спросил Кон­драт.
     -- Нет, нет.
     -- Что-то мне... страшновато, Павел, -- признался Кон­драт. -- Войдет, а чего я ей скажу?
     -- Она сама чего-нибудь скажет. Наливай ноль семьдесят пять килограмма...
     -- Пить хватит -- поедешь.
     Пашка подумал и согласился.
     -- Правильно. Мы лучше в совхозе наверстаем.
     -- Боязно мне, Пашка, -- опять сказал Кондрат, -- не по себе как-то.
     -- В общем, я поехал. Гудбай! -- Пашка решительно вы­шел.
     Через минуту вошла Анисья с тарелкой соленых помидо­ров.
     -- Ведро-то какое стоит! Благодать Господня! -- загово­рила она.
     -- Да-а, -- согласился Кондрат. -- Погода прямо как на заказ.

     На хмелесовхозе, куда приехал Пашка, он сперва потре­пался с бабами, собиравшими хмель... Потом нашел дирек­тора.
     -- А где другой? -- спросил тот, заглянув в Пашкину пу­тевку.
     -- У него подшипники поплавились -- меняет, -- сказал Пашка.
     -- А ты шибко устал?
     -- Нет. А что?
     -- Надо бы поехать на нефтебазу -- горючее получить. Я свои машины все раскидал, а у нас горючее кончается...
     -- Сфотографировано, -- сказал Пашка.
     -- Что? -- не понял директор.
     -- Будет сделано.

     День был тусклый, теплый. Дороги раскисли после дож­дя, колеса то и дело буксовали. Пашка, пока доехал до храни­лища, порядком умаялся.
     Бензохранилище -- целый городок, строгий, стройный, однообразный, даже красивый в своем однообразии. На пло­щади гектара в два аккуратными рядами стоят огромные се­ребристо-белые цистерны -- цилиндрические, квадратные.
     Пашка подъехал к конторе, поставил машину рядом с другими и пошел оформлять документы.
     И тут -- никто потом не мог сказать, как это случилось, почему, -- низенькую контору озарил вдруг яркий свет.
     В конторе было человек шесть шоферов, две девушки за столами и толстый мужчина в очках (тоже сидел за столом). Он и оформлял бумаги.
     Свет вспыхнул сразу. Все на мгновение ошалели. Стало тихо. Потом тишину эту, как бичом, хлестнул чей-то вскрик на улице:
     -- Пожар!
     Шарахнули из конторы...
     Горели бочки на одной из машин. Горели как-то злове­ще, бесшумно, ярко.
     Люди бежали от машин.
     Пашка тоже побежал вместе со всеми. Только один толс­тый человек (тот, который оформлял бумаги), отбежав не­много, остановился.
     -- Давайте брезент! Э-э!.. -- заорал он. -- Куда вы?! Успе­ем же!.. Э-э!
     -- Бежи -- сейчас рванет! Бежи, дура толстая! -- крикнул кто-то из шоферов.
     Несколько человек остановились. Остановился и Пашка.
     -- Сча-ас... Ох и будет! -- послышался сзади чей-то голос.
     -- Добра пропадет сколько! -- ответил другой.
     Кто-то заматерился. Все ждали.
     -- Давайте брезент! -- непонятно кому кричал толстый мужчина, но сам не двигался с места.
     -- Уходи! -- опять крикнули ему. -- Вот ишак. Что тут брезентом сделаешь? "Брезент"...
     Пашку точно кто толкнул сзади. Он побежал к горящей машине. Ни о чем не думал. Видел, как впереди, над маши­ной, огромным винтом свивается белое пламя.
     Не помнил Пашка, как добежал он до машины, как включил зажигание, даванул стартер, "воткнул" скорость -- человеческий механизм сработал точно. Машина рванулась и, набирая скорость, понеслась прочь от цистерн и от других машин с горючим.
     ...Река была в полукилометре от хранилища! Пашка пра­вил туда, к реке.
     Машина летела по дороге, ревела... Горящие бочки гро­хотали в кузове, Пашка закусил до крови губу, почти лег на штурвал...

     В палате, куда попал Пашка, лежало еще человек семь. Большинство лежало, задрав кверху загипсованные ноги.
     Пашка тоже лежал, задрав кверху левую ногу.
     Около него сидел тот самый человек с нефтебазы, кото­рый предлагал брезентом погасить пламя.
     -- Сколько лежать-то придется? -- спросил толстый.
     -- Не знаю. С месяц, наверно, -- ответил Пашка.
     -- Перелом бедренной кости? -- спросил один белобры­сый паренек (он лежал, задрав сразу обе ноги. Лежал, видно, долго, озверел и был каждой бочке затычка). -- А сто суток не хочешь? Быстрые все какие...
     -- Ну, привет тебе от наших ребят, -- продолжал толс­тый. -- Хотели прийти сюда -- не пускают. Меня как проф­орга и то еле пропустили. Журналов вот тебе прислали... -- Мужчина достал из-за пазухи пачку журналов. -- Из газеты приходили, расспрашивали про тебя... А мы и знать не знаем, кто ты такой. Сказали, что придут сюда.
     -- Это ничего, -- сказал Пашка самодовольно. -- Я им тут речь скажу.
     -- "Речь"? Хэх!.. Ну, ладно, поправляйся. Будем заходить к тебе в приемные дни -- я специально людей буду выделять. Я бы посидел еще, но на собрание тороплюсь. Тоже речь надо говорить. Не унывай.
     -- Ничего.
     Профорг пожал Пашке руку, сказал всем "до свидания" и ушел.
     -- Ты что, герой, что ли? -- спросил Пашку один "ходя­чий", когда за профоргом закрылась дверь.
     Пашка некоторое время молчал.
     -- А вы разве ничего не слышали? -- спросил он серьез­но. -- Должны же были по радио передавать.
     -- У нас наушники не работают. -- Белобрысый щелкнул толстым пальцем по наушникам, висевшим у его изголовья.
     Пашка еще немного помолчал. И ляпнул:
     -- Меня же на Луну запускали.
     У всех вытянулись лица, белобрысый даже рот приот­крыл.
     -- Нет, серьезно?
     -- Конечно. Кха! -- Пашка смотрел в потолок с таким видом, как будто он на спор на виду у всех проглотил топор и ждал, когда он переварится, -- как будто он нисколько не сомневался в этом.
     -- Врешь ведь? -- негромко сказал белобрысый.
     -- Не веришь -- не верь, -- сказал Пашка. -- Какой мне смысл врать?
     -- Ну и как же ты?
     -- Долетел до половины, и горючего не хватило. Я прыг­нул. И ногу вот сломал -- неточно приземлился.
     Первым очнулся человек с "самолетом".
     -- Вот это загнул! У меня ажник дыхание остановилось.
     -- Трепло, -- сказал белобрысый разочарованно. -- Я ду­мал -- правда.
     -- А как это ты на парашюте летел, если там воздуха нету? -- спросил "ходячий".
     -- Затяжным.
     -- А кто это к тебе приходил сейчас? -- спросил человек с "самолетом". -- По-моему, я его где-то...
     Тут в палату вошли старичок доктор с сестрами и с ними молодая изящная женщина в брюках, маленькая, в громад­ном свитере -- "странная и прекрасная".
     Доктор подвел девушку к Пашке.
     -- Вот ваш герой. Прошу любить.
     -- Вы будете товарищ Колокольников?
     -- Я, -- ответил Пашка и попытался привстать.
     -- Лежите, лежите, что вы! -- воскликнула девушка, под­ходя к Пашкиной койке. -- Я вот здесь присяду немножко. Можно?
     -- Боже мой! -- сказал Пашка и опять попытался сдви­нуться на койке.
     Девушка села на краешек белой плоской койки.
     -- Я из городской молодежной газеты. Хочу поговорить с вами.
     Белобрысый перестал хохотать, смотря то на Пашку, то на девушку.
     -- Это можно, -- сказал Пашка и мельком глянул на бе­лобрысого.
     Тот начал теперь икать.
     -- Как вы себя чувствуете? -- спросила девушка, раскла­дывая на коленях большой блокнот.
     -- Железно, -- сказал Пашка.
     Девушка улыбнулась, внимательно посмотрела на него. Пашка тоже улыбнулся и подмигнул ей. Девушка опустила глаза к блокноту.
     -- Для начала... такие... формальные вопросы: откуда ро­дом, сколько лет, где учились...
     -- Значит, так... -- начал Пашка, закуривая. -- А потом я речь скажу. Ладно?
     -- Речь?
     -- Да.
     -- Ну... хорошо... Я могу потом записать. В другой раз.
     -- Значит, так: родом я из Суртайки -- семьдесят пять ки­лометров отсюда. А вы сами откуда?
     Девушка весело посмотрела на Пашку, на других больных; все, притихнув, смотрели на нее и на Пашку, слушали. Белобрысый икал.
     -- Я из Ленинграда. А что?
     -- Видите ли, в чем дело, -- заговорил Пашка, -- я вам могу сказать следующее...
     Белобрысый неудержимо икал.
     -- Выпей воды! -- обозлился Пашка.
     -- Я только что пил -- не помогает, -- сказал белобры­сый, сконфузившись.
     -- Значит, так... -- продолжал Пашка, затягиваясь папи­роской. -- О чем мы с вами говорили?
     -- Где вы учились?
     -- Я волнуюсь, -- сказал Пашка (ему не хотелось гово­рить, что он окончил только пять классов). -- Мне трудно го­ворить.
     -- Вот уж никогда бы не думала! -- воскликнула девуш­ка. -- Неужели вести горящую машину легче?
     -- Видите ли... -- опять напыщенно заговорил Пашка, потом вдруг поманил к себе девушку и негромко, так, чтобы другие не слышали, доверчиво спросил: -- Вообще-то, в чем дело? Вы только это не пишите. Я что, на самом деле подвиг совершил? Я боюсь, вы напишете, а мне стыдно будет перед людями. "Вон, -- скажут, -- герой пошел!" Народ же знаете какой... Или -- ничего, можно?
     Девушка тоже засмеялась... А когда перестала смеяться, некоторое время с интересом смотрела на Пашку.
     -- Нет, это ничего, можно.
     Пашка приободрился.
     -- Вы замужем? -- спросил он.
     Девушка растерялась.
     -- Нет... А, собственно, зачем вам это?
     -- Можно я вам письменно все опишу? А вы еще раз за­втра придете, и я вам отдам. Я не могу, когда рядом икают.
     -- Что я, виноват, что ли? -- сказал белобрысый и опять икнул.
     Девушку Пашкино предложение поставило в тупик.
     -- Понимаете... я должна этот материал дать сегодня. А завтра я уезжаю. Просто не знаю, как нам быть. А вы ко­ротко расскажите. Значит, вы из Суртайки. Так?
     -- Так. -- Пашка скис.
     -- Вы, пожалуйста, не обижайтесь на меня, я ведь тоже на работе.
     -- Я понимаю.
     -- Где вы учились?
     -- В школе.
     -- Где, в Суртайке же?
     -- Так точно.
     -- Сколько классов кончили?
     Пашка строго посмотрел на девушку.
     -- Пять. Неженатый. Не судился еще. Все?
     -- Что вас заставило броситься к горящей машине?
     -- Дурость.
     Девушка посмотрела на Пашку.
     -- Конечно. Я же мог подорваться, -- пояснил тот.
     Девушка задумалась.
     -- Хорошо, я завтра приду к вам, -- сказала она. -- Толь­ко я не знаю... завтра приемный день?
     -- Приемный день в пятницу, -- подсказал "ходячий".
     -- А мы сделаем! -- напористо заговорил Пашка. -- Тут доктор добрый такой старик, я его попрошу, он сделает. А? Скажем, что ты захворала, бюллетень выпишет.
     -- Приду. -- Девушка улыбнулась. -- Обязательно приду. Принести чего-нибудь?
     -- Ничего не надо! Меня профсоюз будет кормить.
     -- Тут хорошо кормят, -- вставил белобрысый. -- Я уж на что -- вон какой, и то мне хватает.
     -- Я какую-нибудь книжку интересную принесу.
     -- Книжку -- это да, это можно. Желательно про любовь.
     -- Хорошо. Итак, что же вас заставило броситься к ма­шине?
     Пашка мучительно задумался.
     -- Не знаю, -- сказал он. И виновато посмотрел на де­вушку. -- Вы сами напишите что-нибудь, вы же умеете. Что-нибудь такое...
     Пашка покрутил растопыренными пальцами.
     -- Вы, очевидно, подумали, что если бочки взорвутся, то пожар распространится дальше -- на цистерны. Да?
     -- Конечно!
     Девушка записала.
     -- А ты же сказала, что уезжаешь завтра. Как же ты при­едешь? -- спросил вдруг Пашка.
     -- Я как-нибудь сделаю.
     В палату вошел доктор.
     -- Девушка, милая, сколько вы обещали пробыть? -- спро­сил он.
     -- Все, доктор, ухожу. Еще два вопроса... Вас зовут Павлом?
     -- Колокольников Павел Егорыч. -- Пашка взял руку де­вушки, посмотрел ей прямо в глаза. -- Приди, а?
     -- Приду. -- Девушка ободряюще улыбнулась. Огляну­лась на доктора, нагнулась к Пашке и шепнула: -- Только бюллетень у доктора не надо просить. Хорошо?
     -- Хорошо. -- Пашка ласково, благодарно смотрел на де­вушку.
     -- До свиданья. Поправляйтесь. До свиданья, товарищи!
     Девушку все проводили добрыми глазами.
     Доктор подошел к Пашке.
     -- Как дела, герой?
     -- Лучше всех.
     -- Дай-ка твою ногу.
     -- Доктор, пусть она придет завтра, -- попросил Пашка.
     -- Кто? -- спросил доктор. -- Корреспондентка? Пусть приходит. Влюбился, что ли?
     -- Не я, а она в меня.
     Смешливый доктор опять засмеялся.
     -- Ну, ну... Пусть приходит, раз такое дело. Веселый ты парень, я погляжу.
     Он посмотрел Пашкину ногу и ушел в другую палату.
     -- Думаешь, она придет? -- спросил белобрысый Пашку.
     -- Придет, -- уверенно сказал Пашка. -- За мной не та­кие бегали.
     -- Знаю я этих корреспондентов. Им лишь бы расспро­сить. Я в прошлом году сжал много, -- начал рассказывать белобрысый, -- так ко мне тоже корреспондента подослали. Я ему три часа про свою жизнь рассказывал. Так он мне даже пол-литра не поставил. Я, говорит, не пьющий, то-се -- на­чал вилять.
     Пашка смотрел в потолок, не слушал белобрысого. Думал о чем-то. Потом отвернулся к стене и закрыл глаза.
     -- Слышь, друг! -- окликнул его белобрысый.
     -- Спит, -- сказал человек с "самолетом". -- Не буди, не надо. Он на самом деле что-то совершил.
     -- Шебутной парень! -- похвалил белобрысый. -- В ар­мии с такими хорошо.

     Пашка долго лежал с открытыми глазами, потом дейст­вительно заснул. И приснился ему такой сон.
     Как будто он генерал. И входит он в ту самую палату, где лежал он сам... Но только в палате лежат женщины. Тут Катя Лизунова, корреспондентка, Маша-птичница, городская женщина, женщина с нефтебазы и даже тетка Анисья... И свита вокруг Пашки -- тоже из женщин.
     Вошел Пашка и громко поздоровался.
     Ему дружно ответили:
     -- Здравствуйте, товарищ генерал!
     -- Почему я не слышу аплодисментов? -- тихо, но строго спросил Пашка-генерал у свиты. Одна из свиты угодливо по­яснила:
     -- Дамская палата...
     И она же попыталась надеть на Пашку халат.
     -- Не нужно, -- сказал Пашка, -- я стерильный.
     И началось стремительное шествие генерала по палате -- обход.
     Первая -- Катя Лизунова.
     -- Что болит? -- спросил Пашка.
     -- Сердце.
     -- Желудочек?
     Катя смотрит на Пашку как на дурака.
     -- Сердце!
     Пашка повернулся к свите.
     -- Считается, что генерал -- ни бум-бум в медицине. -- И снисходительно пояснил Кате: -- Сердце тоже имеет не­сколько желудочков. Ма-аленьких.
     И дальше. Дальше -- корреспондентка, "странная и пре­красная".
     -- Что? -- ласково спросил Пашка.
     -- Сердце.
     -- Давно?
     -- С семнадцати лет.
     -- Ну, ничего, ничего...
     Пашка двинулся дальше. Маша-птичница.
     -- Тоже сердце? -- изумился Пашка.
     -- Сердце.
     -- Кошмар.
     Пашка идет дальше.
     Городская женщина.
     Пашка демонстративно прошел мимо.
     Тетя Анисья. Поет.
     Пашка остановился над ней.
     -- И у тебя сердце?
     -- А что же я, хуже других, что ли? -- обиделась Анисья. -- Смешной ты, Павел: как напялит человек мундир, так начинает корчить из себя...
     -- Выписать ей пирамидону! -- приказал Пашка. -- Пять­сот грамм. Трибуну.
     Принесли трибуну. Пашка взошел на нее.
     -- Я вам скажу небольшую речь, -- начал он, но обнару­жил непорядок. -- Где графин?!
     -- Несут, товарищ генерал.
     -- Ну, что?! -- Пашка обращался к женщинам, лежащим в палате. -- Допрыгались?! Докатились?! Доскакались?!.

     ...И тут засмеялся белобрысый. Пашка поднял голову.
     -- Ты чего?
     Белобрысый все смеялся.
     -- Это он во сне, -- пояснил один пожилой больной. Все другие уже спали. Была ночь.
     -- Вот жеребец, -- возмутился Пашка. -- Здесь же боль­ница все же.
     Он лег и крепко зажмурился... И снова он на трибуне.
     -- На чем я остановился? -- спросил он свиту.
     -- Вы сказали, что они доскакались...
     -- Куда доскакались? -- с начальственным раздражением переспросил Пашка. -- Работнички! Только форсить умеете!
     И опять его разбудил смех белобрысого.
     -- Вот паразит, -- сказал Пашка, поднимаясь. -- Что он ржет-то всю ночь?
     -- Выздоравливает он, -- опять сказал пожилой больной.
     -- Можно же потихоньку выздоравливать. Может, разбу­дить его, а? Сказать, что у него дом сгорел -- ему тогда не до смеха будет.
     -- Не надо, пусть смеется.
     Пашка опять крепко зажмурился, но больше не получа­лось, не спалось.
     -- А вы чего не спите? -- спросил он пожилого больного.
     -- Так... не хочется.
     Помолчали.
     -- Вот вы принадлежите к интеллигенции, -- заговорил Пашка.
     -- Ну, допустим.
     -- Книжек, наверно, много прочитали. Скажите: есть на свете счастливые люди?
     -- Есть.
     -- Нет, чтобы совсем счастливые.
     -- Есть.
     -- А я что-то не встречал. По-моему, нет таких. У каждо­го что-нибудь да не так...
     -- Вот хочешь, я прочитаю тебе...
     -- Что, письмо?
     -- Нет. -- Больной взял с тумбочки ученическую тетрад­ку. -- Сочинение одного молодого человека...
     -- Ну-ка, ну-ка... -- Пашка приготовился слушать.
     -- "С утра мы пошли с пацанами в лес, -- начал читать больной. -- Все были почти из нашего четвертого "б". По­шли мы сорок зорить. Ну, назорили яичек, испекли и съели. Потом Колька Докучаев рассказывал, как они волка с отцом видали. Мы маленько струсили. В лесу было хорошо. А по­том мы хохотали, как Серега Зиновьев из второго "а" петухом пел. В лесу было шибко хорошо. Потом мы пошли домой. Мне мама маленько всыпала, чтобы я не шлялся по лесам и не рвал последние штаны. А потом мы ели лапшу. Папка спросил меня: "Хорошо было в лесу?" Я сказал: "Ох, и хоро­шо!" Папка засмеялся. Вот и все. Больше я не знаю, чего".
     -- А для чего это вы? -- спросил Пашка.
     -- Это писал счастливый человек.
     -- Так какое же туг счастье-то? -- изумился Пашка.
     -- Самое обыкновенное: человек каждый день открывает для себя мир. Он умеет смеяться, плакать. И прощать умеет. И делает это от души. Это -- счастье.
     -- Так он же маленький еще!
     -- Ну, найдется кто-нибудь и большого его научит таким же быть.
     -- Каким?
     -- Добрым. Простым. Честным. Счастливых много... Ты тоже счастливый, только... учиться тебе надо. Хороший ты парень, врешь складно... А знаешь мало.
     -- Когда же мне учиться-то? Я же работаю.
     -- Вот поэтому и надо учиться.
     -- А вы -- учитель, да?
     -- Учитель.
     -- Значит, вы счастливый, если вы учите?
     -- Наверно. Позови-ка сестру.
     -- Что, плохо?
     -- Нет, просто устал.
     -- Лиля Александровна! -- позвал Пашка.
     Вошла сестра и сделала учителю укол.
     -- Ну, вот теперь уснем, -- сказал тот и выключил свет.
     Пашка долго еще лежал с открытыми глазами, думал о чем-то. А как только стал засыпать, услышал голос Насти:
     -- Павел, иди ко мне.
     ...И опять снится Пашке сон:
     Ждет его Настя на том самом месте, где встречала его во сне в первый раз.
     -- Здравствуй, Павел.
     -- Здравствуй.
     -- Как живешь?
     -- Ничего.
     -- Идеал-то не нашел еще?
     Пашка усмехнулся.
     -- Нет.
     -- Помнишь сказку? -- спросила вдруг Настя. -- Бабушка тебе рассказывала...
     -- Про голую бабу, что ли?
     -- Да.
     -- Помню.
     -- Так вот, ты не верь: это не смерть была, это любовь по земле ходит.
     -- Как это?
     -- Любовь. Ходит по земле.
     -- А чего она ходит?
     -- Чтобы люди знали ее, чтоб не забывали.
     -- Она, что, тоже голая?
     -- Она красивая-красивая.
     -- Хоть бы разок увидеть ее.
     -- Увидишь. Она придет к тебе.
     -- А если не придет? Ведь нельзя же сидеть и ждать, что придет кто-нибудь и научит, как добиться счастья. Будешь ждать, что придет, а он возьмет и не придет. Так и прожи­вешь дураком. Правильно я рассуждаю?
     -- Правильно. А учиться можно не только в школе. Жизнь -- это, брат, тоже школа, только лучше.
     -- И опять: если я буду сидеть и ждать...
     -- Зачем же ждать, -- перебивает его Настя. -- Надо ис­кать. Надо все время искать, Павел.
     -- Так вот я ищу. Но я же хочу идеал!

     Опять засмеялся белобрысый. Пашка проснулся. Утро. Еще спят все. Пашка огляделся по палате. И вдруг ему показалось...
     -- Братцы! -- заорал он.
     Повскакали больные.
     -- Ты чего, Пашка? -- спросил белобрысый.
     Пашка показал на учителя, который лежит недвижно.
     -- Няня! -- рявкнул белобрысый.
     Учитель приподнялся.
     -- Что такое? В чем дело?
     Все смотрят на него.
     -- Что случилось-то?
     Пашка негромко засмеялся.
     -- А мне показалось, ты помер, -- сказал он простодушно.
     Учитель досадливо сморщился.
     -- Первую ночь спокойно уснул... Надо же!
     Пашка лег и стал смотреть в потолок. На душе у него легко.
     -- Значит, будем жить, -- сказал он, отвечая своим мыс­лям.
     А за окнами больницы -- большой ясный день. Большая милая жизнь...




Страницы: (37)

Отдельные страницы

Перейти к титульному листу

Версия для печати

Тем временем:

... Надо только призвать всех голландцев в нашу армию и поить их этим зельем сорок дней и сорок ночей, понял? Любой войне конец!
     - Еще бы. Никто не разберет, война это или танцулька.
     - Нет, это-то они разберут. Женщины-то начнут танцевать, понял? Слушай, была у меня чудная девочка, говорит: "Фу, черт, да ты не умеешь танцевать". А я говорю: "Я-то? Еще как умею!" Стали танцевать, а она спрашивает: "Ты в каком звании?" А я говорю: "Тебе зачем? Танцую я не хуже генерала, не хуже майора, даже, может, не хуже сержанта, потому как я только что выиграл четыреста монет в покер". А она говорит: "Ну?" И я говорю: "Я тебе говорю - держись меня, детка". А она говорит: "А где деньги?" Да разве я стану ей показывать? А тут подходит один такой, говорит: "Разрешите вас пригласить на этот танец?" И она говорит: "Пожалуйста, все равно этот тип не умеет танцевать!" А он, сержант, - громадина, я в жизни таких не видал. Знаешь, похож на того малого из Арканзаса, что сцепился с негром. А приятель его спрашивает: "Говорят, ты вчера негра убил?" - "Да, говорит, на двести пудов весом". Как про медведя.
     Поезд дернуло, Пехтура покорно качнулся, и курсант Лоу сказал:
     - Здорово тебя заносит.
     - Ничего! - успокоил его тот. - Зато вреда от нее никакого. Я ее давно пью. Конечное дело, пес мой пить это не станет, но ведь он, подлюга, взял привычку огинаться у штаба бригады. Единственный мой трофей. Вот ему-то уж никогда не влепят за то, что он вовремя не приветствует этих макак бесхвостых. Послушьте, генерал, окажите любезность пригубить стаканчик, чтоб эта чертова дорога не нагоняла сонную одурь. Я угощаю! Ничего, после двух глотков сразу привыкаешь. Меня от нее тоска по дому берет: здорово пахнет гаражом. Ты в гараже когда-нибудь работал?
     На полу меж двух скамеек сидел попутчик Пехтуры и пытался раскурить размокшую, распухшую сигару...

Фолкнер Уильям (Faulkner William)   
«Солдатская награда»

© 2003-2010 Rulib.NET
Координатор проекта: Российская Литературная Сеть, Администратор сайта: . Сайт работает под управлением системы "Электронный Библиотекарь" 4.7

Правовая информация: если Вы являетесь автором и/или правообладателем любых из представленных на страницах нашей библиотеки произведений, и возражаете против их нахождения в открытом доступе - сообщите нам по адресу и мы немедленно удалим указанные работы.

Администратор сайта и координатор проекта не несут ответственности за содержание рекламных материалов и информации, размещаемой посетителями, однако принимают все необходимые и достаточные меры для контроля. Перепечатка материалов сервера возможна лишь при обязательном условии ссылки на ресурс Шукшин Василий Макарович, с указанием автора материала и уведомлением администрации ресурса о дате и месте размещения.